САБАНЕЕВ Л. Мои встречи: Айседора Дункан

03.05.2025 18:42  |   | 

Рейтинг:   / 1

Сабанеев Л.

Мои встречи: Айседора Дункан

Когда я был ещё совсем молодым студентом — Айседора Дункан прошумела над миром и над Россией, в частности. Это была некая молниеносная слава «метеорическая», — «просияла и угасла» — как все модные явления. Я в те годы был далёк от танцевальных интересов, но наряду со всеми пошёл её смотреть. Мне тогда показалось, что это её искусство «возрождённой античности» — вообще ни к чему — в частности думал (и до сих пор думаю), что музыке Бетховена в других великих композиторов вообще не нуждается в «подплясывании» и не выигрывает от него. Близко её я не видел и не познакомился, хотя это было бы очень просто. Для знакомства и для более тесных впечатлений судьба оставила мне уже подержанную, наполовину выдохшуюся Айседору.

Это было уже после октябрьского переворота. В ту эпоху Айседора Дункан, почувствовав внезапно себя коммунисткой, явилась в Советскую Россию просветить пролетариат тем ритмом, которого ему — по её мнению — не хватало и секрет которого она, как полагала, знала.

Первое моё впечатление от её неожиданного приезда в Москву было очень неприятное. Дело в том, что тогда я только что организовал «государственный институт музыкальных наук» — нечто вроде академии музыковедения. В организации этого института мне помогал Борис Красин — брат известного Леонида Красина — наркома. По стилю и характеру он был полная противоположность своему знаменитому брату. Его так и звали «наркомбрат». Длинный и нескладный, когда-то учившийся в Филармоническом училище, он никаких звёзд с неба не хватал, но был добродушнейшим малым, со слабыми способностями к музыке, но зато с большим возможностями по части выпивки — его так и расценивали не как музыканта, а как «хорошего товарища музыкантов». Хотя он был «беспартийным» — но после крушения «музыкального министра» А.С. Лурье — он занял его место и возглавлял советскую музыку.

В нём я нашёл союзника для моих планов — хотя он во всех науках и в музыкальных тоже — был невинен, но питал к ним уважение.

Вместе с инженером Гарбузовым, интересовавшимся музыкальной акустикой, мы воздвигли этот институт, объединивший всех музыкальных теоретиков Москвы и получивший, как полагается, «сокращённое» имя ГИМН (госуд. Институт муз. наук). Борис Борисович, всегда благожелательный и энергичный немедленно раздобыл нам самое ценное и необходимое: помещение. Недаром он был «наркомбрат».

ГИМН водворился в роскошном особняке А.К. Ушакова, на Пречистенке. Во флигеле этого особняка жил сам музыкальный министр Б.Б. Красин. Владельцы особняка только что его покинули, отправились в путешествие «по Волге». В те смутные времена и география была в беспорядке: Волга впадала, по-видимому, не в Каспийское море, а в Сену и они очутились в Париже. Красин мне говорил, что они даже очень рады, что в доме их будет музыкальное учреждение. Думаю, что вообще в то время вряд ли они были очень «рады», но, возможно, что отдача дома именно ГИМН-у представлялась «наименьшим злом».

Однако ГИМН наш провёл в этом дворце, где стены были расписаны батальными фресками (А.К. Ушков имел слабость считать себя похожим на Наполеона) только один «медовый месяц». Когда пошёл второй месяц его бытия внезапно в Москву приехала Айседора Дункан, со свитой из своих сателлитов и с сотнями чемоданов и сидела на этих

чемоданах на вокзале, так как в нашей столице в те годы свободных помещений не было, гостиницы были отменены и заняты госуд. учреждениями. На «верхах» произошёл переполох: надо было как-то устраивать Айседору: — пришествие которой рассматривалось, как «победа строя». И решение сразу нашли: реквизировали для Айседоры помещение ГИМН-а.

Меня известили об этом, как о решённом деле. Я бросился ко всем «власть имущим», чтобы защитить своё детище: к Луначарскому, Малиновской, Каменевой — но ничего нельзя было поделать. А Айседора со своими чемоданами уже въезжала в особняк и расположилась там по-хозяйски.

Конечно, это не было приятно, хотя и в стиле эпохи. И некоторое время я ненавидел Айседору (собственно говоря, она была не причём). Но потом ГИМН-у дали другое помещение, менее шикарное, но, пожалуй, более подходящее, и я успокоился.

А в особняке на Пречистенке шла кипучая работа. Айседора тогда была «желательна» для верхов — она была вроде рекламы для режима. Красин, живший во флигеле, с завистью видел, как из Совнаркома везли к Айседоре целые бочки спирта, продукты, мебель и разные хозяйственные вещи. Ремонтировали нижний этаж, где долженствовала помещаться школа-пансион для внедрения в детей пролетариата основ ритмического искусства.

Вскоре я, вместе со многими, получил приглашение от Айседоры Дункан на «открытие» её ритмической школы. На самом деле это было нечто вроде «приёма-гала». Состав приглашённых был в высшей степени пёстрый.

Были представители власти, Луначарский, Семашко, Малиновская, Б.Б. Красин, несколько иностранцев непосредственного назначения, представители «Иностранных держав» — в том числе мой покойный друг Балтрушайтис — тогда уже более литовский посланник, нежели поэт, в большой порции был представлен артистический и музыкальный мир, поэты и литераторы, много личностей из чека и осведомителей, как всюду, куда затёсываются «иностранцы». Было шумно «не очень весело», но очень пьяно.

Айседора «принимала» в каком-то квази-античном дезабилье, обнажавшем её уже грузное и увядшее тело — как будто прямо с древней «оргии».

На этом приёме произошло важное событие: знакомство Айседоры с Есениным. В сближении двух великих людей принимал участие мой большой друг и приятель — С.А. Поляков, когда то издатель «Весов» и «Скорпионов», которого за это звали «декадентский батька» — он был оригинальный чудак. К нему, как мне передавали, обратилась Айседора, быстро заприметившая голубоглазого парня — Есенина — с вопросом:

— Кто этот юноша с таким порочным лицом?

Их немедленно познакомили. Со стороны Айседоры это был «роман молния» — злые языки говорили, что их отношения выяснились в тот же вечер, который затянулся до полудня следующего дня. Была масса «пострадавших» oт приятия алкоголя, в том числе нарком Луначарский и «наркомбрат» Красин, которого на руках отнесли во флигель.

Потом помню другое приглашение от неё же: в театр, где она выступала. Это было очень парадно, торжественно и опять сопровождалось присутствием представителей власти и иностранцев. На сцене, украшенной советскими эмблемами, выступала огромная, отяжелевшая Айседора. Так как танцевать она уже не была в состоянии, то её выступление заключалось только в том, что ей дали на руки взятого «напрокат» младенца, и она с красным стягом и с младенцем, который что-то символизировал, прошла по диагонали сцену под звуки интернационала. Успех был потрясающий.

В этот день я впервые узрел воспитанниц её школы, одетых в малиновые униформы — они сидели в театре: это были те самые «дети пролетариата», ради приобщения которых к своей священной ритмической культуре она приехала в Москву. В реальности, однако это были ребята высших советских сановников.

Потом прошли некоторые сроки: Айседора как-то так и не «принялась» в советской России, была всё время каким-то инородным телом. Интерес верхов к ней меркнул, выдыхался. Потом было её знаменитое путешествие в Америку с Есениным. Уже значительно позднее я её вновь увидел в несколько иной, но в общем похожей обстановке — в студии художника Якулова, который тогда только что закончил свой макет «памятника 26-ти погибшим Бакинским комиссарам». В его огромной студии с хорами, где было комнат пять — этот макет высился на фортепиано, изображая нечто вроде спиральной башни. Внутри башни предполагался зал для митингов, театр, концертный зал и картинная галерея. Всё было в «Планетарных масштабах». Из-за этих планетарных масштабов памятник так и остался в макете — для его воздвижения пришлось бы снести весь город Баку. Но пока Якулов получил за него весьма круглую сумму, которую в те дни, о которых идёт речь — он тщательно пропивал.

Якулов был очень милым человеком, гостеприимным, с широкой натурой — не чуждался карьеризма и постоянно был пьян. Собиралось у него много народу, больше художники, балетные мужчины и дамы, музыканты (их было сравнительно мало), поэты, литераторы, актёры. Бывали и высокие особы — наркомы из менее серьёзных и более общительных, и конечно, неизбежные чекисты и осведомители, подаваемые под разными соусами — бывали, наконец, просто любители выпить — там это всегда можно было.

Атмосфера на этих сборищах была скорее всего «оргиастическая».

А в те времена, при водворённой «свободе» в студии можно было невзначай натолкнуться на самые большие откровенности в отношениях. Сборища эти начинались поздно — кончались часто на другой день.

В тот раз, когда мне там вновь пришлось увидать А. Дункан я застал там Луначарского с его новой женой — Розенталь, которую он только что устроил в Гос. Малый театр артисткой, но она на первом же выступлении шлёпнулась на сцене, т.к. не умела по сцене даже ходить. Был завсегдатай студии, мой приятель С. Поляков, который любил «пиршественное состояние духа» и в этот же вечер после полуночи прокусил чулок у одной высокопоставленной дамы. Был Борис Красин. Я помню, мы расположились на хорах студии, откуда открывался вид на самую студию и на макет вавилонской башни. — Сидели на диване — я рядом с Розенель, которую знал ещё до её блестящей карьеры, Луначарский расположился у её ног, Красин на ручке дивана. Луначарский гладил ножки Розенель и говорил мне и Б. Б.: «у Наташи совершенно изумительные ножки».

Потом все пили крепкую кавказскую виноградную водку, и Луначарский мне долго и серьезно говорил о Бородине и «могучей кучке». Он мог говорить много на любую тему и в общем говорил неплохо, обнаруживая неглубокую, но энциклопедическую эрудицию.

В это время явилась Айседора. Её роман с Есениным успел отцвести. Она как-то успела за это время всем надоесть и являлась уже каким-то «будничным» явлением. Популярность её в «верхах» прекратилась. Говорили, что частенько она нуждалась в деньгах. Субсидии её школе тоже висели на волоске. И вид у неё был какой-то не парадный. За ужином она сидела со мной — из-за французского языка, на котором в принципе с ней можно было разговаривать. Но за это время Есенин научил её говорить на ужасном русском языке, и она иной раз предпочитала изъясняться на нём, даже «козыряла» этим.

Во время разговора, французского или русского безразлично, меня поразило в её разговоре полное отсутствие последовательности. Не скрою, что мне она показалась совсем не умной — конечно по одному сеансу судить нельзя. Надо заметить, что этот айседоровский русский язык был особенный. Есенин, по свойственному ему озорству, научил её почти всем нехорошим русским словам, но смысл их от неё скрыл или исказил, так что порой от неё можно было слышать совершенно невероятные фразы. Воображаю, как он наслаждался, демонстрируя её в русских кругах. Её воспоминания о своём романе были, по-видимому, только плохие, но она их вспоминала.

— «Как он мине рюгал» — говорила она мне на своём айседорусском наречии: «он мине рюгал старый кабил!» (это означало старую кобылу). Потом сказал он мне на ухо: «и он мине биль».

Мне стало определенно жаль в этот момент эту угасающую женщину, попавшую в переделку, и я увидел тут, как несмотря на то, что её опытность в жизни была очень несомненна — как она хранила в себе ещё неисчерпаемые родники наивности. И всё это она вспоминала спокойно, без боли, «объективно».

Я заметил, что Луначарский не обращал на неё много внимания. Думаю, что причиной была Розенель. Отвозил её домой, в качестве соседа Красин. Это было последнее моё свидание. Потом она, как будто уехала на Дальний Восток, в турнэ, и вовсе исчезла с Советского горизонта. В Москве она оставила ритмическую школу и свою сотрудницу т. наз. Ирму Дункан. Существование их было тусклое. Видимо власти окончательно разочаровались в пользе Дункан и в степени нужности для пролетариата её ритмического воспитания.

Теперь на расстоянии более четверти века, мне эти воспоминании о личных встречах с Айседорой кажутся какими-то кошмарными гротесками вроде отрывков из вальпургиевой ночи. И насколько приятнее, и чище — старое воспоминание о ней, когда лично я её не знал, но когда она была молода и стройна, когда она покорила, прочно или нет — это иной вопрос, — но покорила мир и всё-таки внесла своё слово, пусть эфемерное и спорное в искусство танца. И эти два образа просто не желают во мне соединяться в целое.

«Новое русское слово» (Нью-Йорк, США), 15 февраля 1953 г.

Леонид Леонидович Сабанеев (19 сентября (2 октября) 1881 — 3 мая 1968) — русский музыковед, муз. критик, мемуарист, композитор. Принадлежал к дворянскому роду Сабанеевых. Сын Леонида Павловича Сабанеева — известного зоолога и популяризатора охотничьего и рыболовного дела. Сабанеев был значимой фигурой в музыкальной культуре России, оставив свой вклад в различные области музыкального искусства.

• < Назад
• Вперёд >