СУХОВ В. Поэма о Есенине

07.11.2025 20:32  |   | 

Рейтинг:   / 2

Валерий Сухов

СМЕРТЬ ОРФЕЯ
Поэма о Есенине

Часть первая

АИД

Этой ночью
Сброшены все маски.
На снегу дозрела
Кровь рябин.
«Англетер» — Аид,
Как лес декабрьский.
Для зверей Орфей
Поёт один.

Молча застывает
Волчья стая,
Понимая:
Он уж не жилец.
Что же, «друг мой»,
Знать — судьба такая:
Вьюгою завыть здесь
Под конец.

Средь теней
Знакомых — Эвридика.
Все одной
Ужалены змеёй!
Горло обжигая
Болью дикой,
Захлестнёт судьба
Крутой петлёй.

Кто, скажите,
Перерезал вены?
Кто опору выбил
Из-под ног?
Только белые берёзы
Немы.
Горестный
Застрял в груди комок.

На Руси
Бывает смерть такою.
Душу — волчье солнышко,
Согрей,
Чтоб оплакал ночью
Волчьим воем
Эвридику — Родину
Орфей.

 ВЬЮГА 

Как хотелось
Всё начать сначала,
Зачеркнув весь бред
Последних лет.
Чтоб душа
По-новому звучала,
Излучая
Несказанный свет.

Вспоминал себя
Двадцатилетним.
Как читал стихи.
Их слушал Блок.
Петроградом шёл к нему —
Весенним
С замираньем сердца,
Видит Бог.

Блока нет
И Бога нет, похоже.
Дьявол прилетает
По ночам.
Корчит
Издевательские рожи,
Крыльями
Колотит по плечам.

Розу сожрала
От злобы жаба.
Превратились ангелы
В чертей.
И устроили
В России шабаш.
Вьюга Блока
Двери рвёт с петлёй.

Чёрный человек
Перекрестился.
С зеркалом
Качнулся секретер.
И творец «Двенадцати»
Явился
Полночью метельной
В Англетер.

Бесы революции
Вселились!
До безумья
Душу довели.
А красногвардейцы
Веселились —
Блока на допрос
Они вели.

Два поэта
Повстречались снова
В комнате,
Окутанной во тьму.
Богохульство
На стене Страстного
Мерзко
Прочитать и самому!

Кто их души
Исцелит от бесов?
И вернёт им
Веры Благодать?
Иль одну
Антихристову пьесу
Суждено
Трагически сыграть?

Оставалась песня
Недопетой.
«Пусто стало
И постыло жить!» —
И последняя
Строка поэта
Обрывалась,
Словно Парки нить.

Страшно смерть
Людей меняет лица.
И в тени
Незримого креста
Стал портрет посмертный —
Плащаницей.
Был у Блока —
Силуэт Христа.

Чёрный малокровный
Профиль горя
Сам себя
За всё казнить устал…
Не поёт теперь
В церковном хоре
Девушка,
Сомкнув свои уста.

В Петрограде
Был расстрелян Бог.
Да крута была
До неба лестница.
Почему же умер
В муках Блок?
А Есенин
Почему повесился?

 Сам себя убил
Иль был убит он?
Есть ответ
У босховских химер.
Нет! Не будет
Никогда раскрыта
Роковая тайна —
Англетер!

 ВЕЩУН

Теплилась в душе,
Хотя и зыбко
Робкая надежда:
Он спасёт.
Улыбалась
Золотая рыбка.
К ней заплыл
В аквариум осётр.

Он и вразумил его,
Признаться,
В Петроград явиться
Пастушком
И рязанским Лелем
Наряжаться,
В лапоточках
Лопотать на «о».

Духа вы народного
Хотите,
Вам споёт частушки
Озорник...
Слушай же,
Лукавый мой учитель,
Как заткнёт за пояс
Ученик.

А ведь так и было всё
Вначале.
Но растаял
Прошлогодний снег.
Обречённо
В Англетер звучали
«Клён, опавший…»,
«Чёрный человек».

«Ты меня, Серёженька,
Послушай,
Если эти все стихи
Издать,
Девушки в России
Под подушкой
Будут твою книжечку
Держать».

Так учитель
Бросил в душу камень.
Знал больное место
Хорошо.
И «Серёженька»
Скрипел зубами:
«Ворон,
Вон отсюдова пошёл!»

Задрожали
Стёкла Англетера.
Уплывал
Испуганный осётр.
Золотая рыбка
Почернела.
И застыл
В усмешке горькой рот.

Ночью стало жутко
Лицедею.
Знал вещун
О смерти наперёд.
Плачем
По Есенину Сергею
Набухал
Души его живот.

Уходить на нерест
Надо было.
Зазернилась
Чёрная икра.
Так посмертным солнцем
Озарила
Золотая рыбка
Осетра.

Лечь хотел
«Во честный гроб» с Сергеем,
Только не с верёвкой,
Со свечой.
Семиглавым
И рогатым зверем
Был поэт
В юродстве обличён.

Снег кружился
Пеплом Погорельщины.
Холодно
Жар-птице в мерзлоте.
И перед глазами её
Вещими
Русь была
Распята на звезде.

В октябре
На пустыре расстрелян
И в овраге
Был отправлен в рай
С именем
Есенина Сергея
Брат его —
«Смиренный Миколай».

 МУЖИК

Ожила
В душе озябшей вера.
На него
Надеяться он мог.
Как паркет лощёный
Англетера
Заскрипел
От яловых сапог.

В мужике всегда
Видна основа.
С Волги
Нёс, как вёсла, богатырь
Кряжистую мощь
«Мужикослова»
И «Раздолья»
Вековую ширь.

А имажинизм ему
Не нравился.
За него
По-дружески бранил.
Так вот и не снялся он
С Ширяевцем,
А его
По-братски ведь любил.

Богатырская
Носила сила.
После смерти
Все грехи простил.
«Схороните рядом
С Шуркой милым!» —
На Ваганьково
Друзей просил.

Соловей запел,
Сражённый горем.
Где, как не на кладбище,
И петь.
Отравился горьким
Волжским корнем.
От него
Такой бывает смерть.

Белая
Распахнута рубашка.
Так поэт
Рассвет и встретит в ней…
Не увидит
Перед носом Сашка
Тонких
Лакированных туфлей.

 ЖЁЛТЫЙ

Был у жёлтой кофты
Цвет несносный.
В жёлтый
Красят сумасшедший дом.
Это эпатажный
Маяковский:
Молнии острот
И баса гром!

С Шершеневичем они
Речисты.
Показной
Шокирует цинизм:
«Стибрили
Друзья-имажинисты
И штаны мои вы
И цилиндр!..

«Чёрный человек» —
Моя поэма!
Мальчиком кричу я:
«Гол король!»
Всё моё:
Метафоры и тема,
И гипербола про алкоголь.

Ранним Маяковским
Стал Есенин.
Эпатажно он
Желтоволос…
Знал, когда самоубиться
«Гений».
В поминальный хор
Вступить пришлось.

Посвятил ему
Свою поэму.
Жёлтым светом
Озаряя мрак…
Петля или пуля? —
Вот дилемма…»
Выбирает маузер
«Маяк».

Вздрогнув
От заливистого свиста,
Заглянул он
В рукотворный ад:
«Может быть,
Твоё самоубийство —
Тоже
Эпатажный плагиат?»

ПРОБОР

Безупречно
Выглядел у денди,
Крылья ворона деля,
Пробор.
Навострился
В толстопятой Пензе
Выпекать имажи
Командор.

Такова
Судьба имажинистов.
Эпатажна суть их —
Без прикрас.
И со свистом
Банда скандалистов
На советский
Ворвалась Парнас!

Всяк по-своему
Язык корёжа,
Со своих
Ходили козырей.
Только
«Ток неизъяснимой дрожи»
Из души идёт —
Не из затей.

Арлекианады
Отбивная
Ад голодных
Обращает в рай.
Но заветных слов
Не понимая,
Душу человечью
Не замай!

Улыбались
Янусом двуликим
Два имаго:
Толя и Сергей.
Каждый
Почитал себя великим.
И за славой
Гнал своих коней.

В Богословском в зиму —
Холод лютый.
А друг с другом
Было им теплей.
Одеялом
Лёд чернил укутан.
Он спаял в одно
Двоих друзей.

Так бы жили
И не расставались,
Только всё
Пошло наперекос,
Когда в дружбу
Женщины вмешались,
Что-то в душах
Вдруг надорвалось…

«Ведьма»
Долетела до Пречистинки.
«Босоножке» —
Сорок с лишним лет.
От мастики
Заграничной мистики
Так российский
И погиб Поэт!

Дьявол
Рожу жёлтую осклабил.
Будь ты трижды проклято,
«Турне!»
Изадору
Танцевать заставил
На поляне зимней
При луне.

Не заметил,
Как срастался с маской.
И от жизни волчьей
Стал скучать.
Голову
Певца «Москвы кабацкой»
Увенчала
Гибели печать.

Тростью с маху
Зеркало разбито.
Чёрный человек!
Да, он таков.
Друга Толю,
Друга Леонида,
Позабыв,
Проклятых клял жидов!

Пьяного
Растрёпанные кудри
Стали ровный
Раздражать пробор…
И извёстка с потолка
Запудрит
Англетера
Дорогой декор.

Улыбались
Янусом двуликим
Два имаго:
Толя и Сергун…
После смерти
Стал вдруг друг великим.
То не пожелаешь
И врагу.

И спектакль
Такой тут разыгрался.
Все ревниво
Так вблизи слепы…
И с «Романом без вранья»
Остался
Ворон
За кулисами судьбы.

Без Есенина —
Мариенгофа
Быть не может
Просто на земле.
Воскресение — кому?
Кому — Голгофа?..
Крестник Кирка
Дёрнулся в петле.

Что ответить
На вопрос подростка?..
«Как же можешь
Ты писать при нём»?
Боль не стихнет
И на Богословском.
Как осиротел
Без сына дом!..

 ПАШКА

Пасть крепка
У дьявола во власти.
Вырваться живым
Не смог никто.
А допросы все
У ней с пристрастьем.
«Дело шьют» —
И пухнет толстый том. 

«Сорвана
Есенинская маска!
Хулиган,
Ухмылочку утри.
Ты смотри —
Кулацкая закваска
Как заколобродила
Внутри.

Тоже,
Жеребёнок — сосунок,
Захотел казацкой
Вольной — воли?»
И на казнь
Почётный «воронок»
Отвезёт под утро
В чисто поле.

На груди
Распахнута рубашка.
«Был да сплыл я,
Парень ножевой», —
Усмехается
Васильев Пашка
И трясёт
Кудрявой головой.

Зацелуют жадно
Грудь поэта
Пули,
Как свинцовый гонорар.
И нальётся соком
Бабье лето
В самый классовый
«Борьбы разгар»!

 КЕРЖАК

Коренаст Корнилов.
В землю врос!
Разрывает
Буйной страстью мрежи!
По-татарски он горяч,
Раскос.
Как зимой в степи
Буран —
Мятежен.

Не устанет в нём,
Как конь играть,
Русская
Отчаянная воля.
Покопаться:
Он —
Бунтарь под стать
Кулакам
Из дикого «Триполья» …

Месяц в небо
Саданул ножом —
Хлынула на землю
Кровь рассвета.
Сочиняет
Злобный карл Ежов
«Встречный» план
По кулакам — поэтам!

Критик Бдительный
Куёт донос,
Отверзая
Прямо в бездну
Двери.
Как при Грозном,
Был суров допрос.
«Всех единодушно
К высшей мере!»

Урожайный
На расстрелы год.
Тени лишь
Остались от поэтов.
Так бы и Есенина
В расход
Здесь пустили.
Нет сомненья в этом.

Стал рутиною
Людской убой.
Человек —
Покорной стал
Скотиной.
Звёзды кружатся
Над головой
И следят за
Дивною картиной.

Не растёт
На пустоши трава.
Этим
Место только и приметно.
На поверке
Встанет изо рва
Тень живого
Мёртвого Поэта.

И из бездны
Донесётся крик!
Так пророк
Поднимется из праха.
Навевает Бог
Заветный стих!
А в награду —
С топорами плаха.

К солнцу
Волжский поднялся откос.
Русь моя?
Ты сгинула неужто ж!

………………………

Злой позёмкой
Обожжёт мороз.
Левашовская
Проснётся пустошь.

На берёзах
Вспыхнут снегири —
Русские
Отпетые поэты.
Все — кроваво алы
От зари.
Вьюгою январскою
Отпеты…

 КРЕСТНИК

Я умру в крещенские морозы.
                             Н. Рубцов

Нет,
Не светит русский огонёк.
И могилу всю
Запорошило.
И язык поэзии
Прогоркл,
Словно волчья ягода —
«Крушина».

И чем ближе
Чуют ноздри смерть,
Тем всё выше соло
И пронзительней.
Да, друг друга
Трудно перепеть.
А убить —
Гораздо убедительней.

Так волчица
Злобно вгрызлась в глотку
В полночь
У крещенской полыньи.
И чего судить — рядить
Без толку
Всё безумие
Такой любви.

Смерть Орфея
Разыграли в лицах.
Месяц побледнел,
Услышав вой!
Суждено вакханке стать
Убийцей
Вологодской ночью
Ледяной.

За решёткой
В камере она
В январе, от ужаса немея,
На Крещенье
В проруби окна
Снова видит
Голову Орфея.

 ШРАМ

И мыслю я: в году восьмидесятом
Вы жили хорошо, ругались матом,
Есенина ценили и вино.
А умерев, вы превратились в тени.
В моей душе ещё живёт Есенин,
СССР, разруха, домино.
Борис Рыжий 

Жизнь — портвейн
По капле жадно выжала
В стаканы —
С наколкою рука.
Шрам глубокий
У Бориса Рыжего —
Это
Лучшая его строка!

Хоть и начертал
Стихов немало,
Свой увековечив
Вторчермет.
Англетер —
Заметнее с Урала,
В двадцать шесть
Шагнул на «путь комет»!

По лекалам вечным
Слава сделана.
Парки нить —
Как свитая петля.
«Смерть Поэта» —
Это тема смелая.
И Есенин
Начинал с нуля.

Так закон
Диктует жизнетворчество:
Жил да был Орфей.
И был таков.
Всё запиской горькою
Закончится:
Всех любил поэт
«Без дураков».

На душе была
Судьбы отметина.
И оставила
Глубокий след.
А Орфея
Главная трагедия
В том, что
Жил и умер —
Как Поэт! 

 02.08.2025

СУХОВ Валерий Алексеевич родился в 1959 году в селе Архангельском Пензенской области. Окончил историко-филологический факультет Пензенского государственного педагогического института имени В.Г. Белинского (1980) и аспирантуру при Московском педагогическом университете (1997, тема диссертации «Сергей Есенин и имажинизм»). Кандидат филологических наук. Работал учителем в сельской школе, преподавателем педагогического училища, с 1988 года — на кафедре литературы и методики Пензенского государственного педагогического университета, доцент. Редактор отдела поэзии литературного журнала «Сура».

В сфере научных интересов — история русской литературы ХХ века, русский имажинизм, творчество С. Есенина и А. Мариенгофа, автобиографическая и мемуарная русская проза ХХ века.

Автор монографии «Очерки о жизни и творчестве Анатолия Мариенгофа» (2007), шести поэтических книг: «Вербное воскресенье», «Благословение», «Неопалимая полынь», «Родное Архангельское» и др. Стихи публиковались в журналах «Нижний Новгород», «Сура», «Наш современник», «Молодая гвардия», «Подъём», «Русское эхо», «Странник», «Простор», «Нижегородская провинция», в «Литературной газете».

Лауреат Всероссийской премии имени М.Ю. Лермонтова (2009, 2020) и Международной премии имени Сергея Есенина «О Русь, взмахни крылами…» (2010). В 2015 году награждён памятной медалью «Сергей Есенин».

Член Союза писателей России. Живёт в Пензе.

• < Назад
• Вперёд >